Линии сходятся – всем теоремам назло,
Каждой науке творя миллион оппозиций,
Сходятся линии, много вселенных спасло
Пересечение разных линейных позиций.
В горе и радости, в танце и копти войн,
Суть и значении будут писаться в линейку,
Линии жизней идут в белый свет, как в копейку,
Вяжутся в струны, и весел их призрачный звон.

Линии сходятся. Разве не легче дышать,
Если тебе удалось осознать этот казус?
Линии сходятся, крепнет седьмая печать
На отсыревшей тетради с трагичным рассказом.
Чтобы его не пришлось никому прочитать,
Чтобы четыре коня не дождались уздечки,
Линии сходятся, танец стартует от печки,
Солнце заходит, и «завтра» приходит опять…

Дочь Валентина и зять Антон, эту идею поддержали всеми четырьмя руками – Леонидовна и в молодые-то годы не отличалась легким характером, а теперь, на пороге семидесятилетия, окончательно превратилась в тирана и грозу для ближайших родственников. То, что они уже давно жили отдельно – не помогало: мать и по совместительству теща, считала своим долгом пару раз в неделю нагрянуть в гости и устроить передвижной лекторий на тему «Как правильно жить».

Хотя, какой там лекторий! Идеологическая обработка неофита в церкви сайентологии, была сказочкой на ночь по сравнению с наездами тещи. И самое страшное, что для Ядвиги Леонидовны эти уроки жизни были развлечением и удовольствием. То есть, перспектив добровольного прекращения тещей этой психологической войны, у Антона с Валентиной не было. А послать мать и тещу ко всем чертям – банально не хватало решимости.

И вот, теща очередной раз пришла «к детям в гости». По-царски рассевшись на середине дивана, как она обычно делала, Ядвига Павловна посмотрела на родственников, как прусский фельдфебель на новобранцев. Антон и Валентина приготовились получать по голове.

-В деревне хочу жить, – сказала Ядвига Леонидовна.

Это было неожиданно… Смысл сказанного доходил до зятя и дочери добрых пару минут. И наконец – дошел!

-Слава тебе господи! – мысленно возликовали Антон и Валентина, а вслух сказали, – Мама, ну зачем вам это? Это же столько хлопот, да и мы скучать будем! – и даже Станиславский не услышал бы фальши в их проникновенных голосах.

К великому счастью родственников, Ядвига Леонидовна была непреклонна.

-Надоел мне город. Шумно, дышать нечем, никакой экологии. Дайте хоть немного спокойно пожить! Валя, займись этим делом. Мне уже тяжело самой, так что придется все делать вам. Когда найдете приличный дом – пойдем к нотариусу, я дам тебе доверенность. НО смотрите, чтоб никаких избушек на курьих ножках!

Валентина и Антон мысленно пообещали себе сделать все, чтобы Ядвига Леонидовна в максимально сжатые сроки оказалась вне пределов МКАД.

* * *

Максим Шмидов стал риэлтером всего две недели назад. Заветный аттестат радовал душу и звал на подвиги.

-Продать квартиру? Нет ничего проще! И дом в пригороде? Ах, Валентина Ивановна, ну какие могут быть вопросы! Да, вам практически ничего не придется делать, я все сделаю сам! – устоять перед его энергетикой было невозможно. К тому же, если уж говорить откровенно, Валентине очень хотелось переложить на чужие плечи хотя бы часть геморроя, любезно организованного ей дорогой мамой. Так что она не сильно упиралась, когда Шмидов предложил заключить договор.

Механизм завертелся. Через полторы недели, на квартиру Ядвиги Леонидовны нашелся покупатель.

-Мы с женой развелись, собираемся разъезжаться, – оперным басом вещал маленький очкарик с густыми брежневскими бровями, – Нашу четырехкомнатную продаем, взамен ищем две двушки. Жене вариант уже нашли, а я пока вот выбираю… но ваш вариант мне нравится. И расположение удобное, и недорого… А вы знаете, я пожалуй, соглашусь! Готов внести задаток хоть завтра!

Шмидов готов был прыгать от радости. Ему казалось, что теперь осталось совсем немного – найти для Ядвиги Леонидовны загородный дом. Полный радужных надежд, он выложил перед Валентиной распечатку с добрым десятком вариантов. И… все они были безжалостно забракованы Ядвигой Леонидовной. Более того, боевая женщина не поленилась позвонить риэлтеру и устроить ему разнос:

-За кого вы меня держите? Предлагаете какие-то лачуги! Тогда бы уж просто шалаш в лесу построили! Так за него бы хоть деньги можно было заплатить, а не за эти развалюхи! Или вы уже думаете, что если моя дочь по доверенности квартиру продает, так я алкоголичка какая-то или ненормальная, которую можно выселить не пойми куда?

Шмидов слушал, обтекая. Его оптимизм рассеивался, как туман на ветру. В глубине души он уже начал понимать, что дело простым не будет.

На подбор варианта, который царственная персона Ядвига Леонидовна сочла достойным личного просмотра, ушло больше трех недель! Но все-таки это случилось. Дом был довольно-таки
новый, кирпичный, с водопроводом и централизованным газом, с аккуратным
участком на десять соток. И всего лишь в двенадцати километрах от
кольцевой.

Но хотя дом ей понравился, Ядвига Леонидовна не могла упустить возможности попортить кровь окружающим. Несчастный хозяин был вынужден пережить примерно получасовой словесный ураган, который доносил до его перепуганного сознания вести о том, что его халупа развалится через год, что бойлер в ванной можно было бы и побольше поставить, а вместо вишен посадить на участке сливы, что от пластиковых стеклопакетов люди заболевают раком, и еще – собаку надо убрать куда угодно, хоть в речку с камнем на шее, потому что у Ядвиги Леонидовны аллергия на шерсть…

- Жалко столько денег за ваш курятник, но я вижу, мне ничего лучше все равно не светит! – гордо закончила Дворникова, сверля риэлтера Шмидова ледяными глазами.

-Ну какой это курятник, – обиделся хозяин, – Я тут всю жизнь прожил, все для себя делал! И окна в городе заказывал, и полы покупал. Дом еще сто лет простоит, в нем каждый кирпичик, каждое бревнышко проверено.

- Болтать – не мешки ворочать, – задрала нос Ядвига Леонидовна, – Подкрасили, подмазали – а потом что? Потолок упадет?

Хозяин обменялся со Шмидовым затравленными взглядами.

-Я же говорю – курятник! – довольно сказала Ядвига Леонидовна.

Хозяин «курятника», в отличие от будущей новой владелицы своего дома, хотел в Минск. Ясное дело, что поиск встречного варианта тоже лег на Шмидова. Подходящую однокомнатную квартиру в Малиновке, Максим нашел в другом агентстве. Предстоял предварительный договор с внесением задатка. В качестве источника задатка, предполагалась Ядвига Леонидовна. «С таким подходом она мне не то что задаток не внесет, а вообще всю сделку похерит!» – тоскливо думал риэлтер.

«Дура старая. Все нервы вытрепала. На кой черт она мне нужна? Пусть Максим другого покупателя ищет!» – продавец дома хмурился и грозно шевелил усами.

-Поехали отсюда! – сказала Ядвига Леонидовна. Дошла до порога комнаты, и вдруг развернулась к хозяину, – А зимой у вас как, тепло?

-Очень тепло. И паровое, и печь, – вздохнул хозяин. Ему вообще-то хотелось, чтобы эта сварливая дура убралась подальше.

-Ну вот не знаю, покупать или нет! – патетично воскликнула Ядвига Леонидовна, – Наверное, надо покупать. Хотя, конечно, я могу и пожалеть через несколько лет… Максим, когда моей дочери можно будет подъехать заключить договор?

-Так, ну у нас сегодня суббота. Давайте в понедельник. Устроит вас?

Всех устраивало.

Выходные дни были невеселым цирком. Ядвига Леонидовна позвонила в общей сложности раз двадцать, то заявляя, что отказывается от покупки дома, то снова решая, что купит, то требовала сбросить цену, то просила чтоб хозяин дома помог ей с переездом. В общем, чудила как могла. В довершение всех бед оказалось, что у нее откуда-то взялся номер телефона самого продавца дома. Так она и ему мозги вынесла настолько, что он, в свою очередь, наорал на Максима.

-И передайте этой старой истеричке, что мне для надежности, чтоб я знал, что она не откажется в последний момент, надо пять тысяч задатка, – заявил хозяин.

-А где я ему такие деньги возьму? – вскинулась Ядвига Леонидовна, когда Шмидов ей рассказал об этом требовании, – У меня что, денежный станок в подвале?

-Мама, я вам дам денег! – внезапно сказал Антон.

Валентина уставилась на мужа. Вот уж от кого она не ожидала внезапного альтруизма, да еще в отношении тещи.

-Нет, ну мы же не чужие, так давайте я вам помогу! – гнул свое зять.

Ядвига Леонидовна была совершенно не против.

Следующие два месяца стоили Максу нескольких килограммов живого веса и километра убитых нервных клеток. Цепь разрасталась, превращаясь в спрута, она грозила поглотить несчастного риэлтера.

На момент, когда она наконец была сложена, в ней было задействовано шесть агентств.

Шмидов был душой созданного им голема: каждый божий день он звонил и получал звонки – его дёргали коллеги и требовали скорейшего проведения сделки, другие коллеги просили обождать, ему угрожали клиенты, он орал благим матом, пытаясь уберечь от распада этот чрезмерно разросшийся снежный ком. Первый покупатель настаивал на немедленном оформлении и мгновенном заселении, последний продавец не спешил выезжать, кто-то требовал, чтобы ему дали месяц пожить в продаваемой квартире, потому как не видел возможности въехать без ремонта в покупаемое жилье – примирять все эти, порой прямо противоположные интересы, кроме Макса было некому. То ли у него уровень ответственности был выше чем у прочих, а скорее, он завяз во всем этом глубже остальных – словом, неважно, отчего так получилось, но оно получилось именно так – Шмидов был Атлантом, он дрежал на плечах Небо. На небе сидели коллеги, Ядвига Леонидовна, Антон, Валя, мужик с бровями и еще прорва народа.

Максу снились дурные сны. Во сне являлись ему картины того, как рушится возведенное им здание, и он просыпался в холодном поту. Первое время, когда все еще толко начиналось, он с удовольствием думал, как будут хрустеть в его руках заветные зеленые бумажки и на что он их потратит, но сейчас он их уже не хотел. Он хотел одного – чтобы все эти люди исчезли из его жизни и как можно скорее. Он нуждался в этом. Это был вопрос психического здоровья и физического выживания.

* * *

Пасмурным декабрьским утром, за два дня до заключения сделки, риэлтера разбудил телефонный звонок. Максим посмотрел на часы и застонал – половина седьмого! Сунув голову под подушку, он молился, чтобы проклятый аппарат перестал трезвонить. Но упорство звонящего, кажется, было беспредельно. Наконец, Шмидов не выдержал, протянул руку и с удивлением обнаружил на дисплее номер Валентины Ивановны.

-Мама умерла! – в голосе женщины пробивались отчетливо истерические нотки.

-Чья мама? – спросонок не разобрался риэлтер.

-Моя мама! Ядвига Леонидовна! Я вчера у нее ночевать осталась. Утром в комнату зашла, а она не ды-ы-ышит! – Валентина Ивановна разревелась в полный голос.

- Какое несчастье, – промямлил Шмидов. А еще через секунду до его мозга дошел масштаб происшествия. Сон провалился куда-то в ледяную дыру, разверзшуюся у него под ложечкой. Валентина Ивановна что-то еще говорила сквозь слезы, но ее слова не задерживались в голове риэлтера ни на секунду.

Это был армагеддон!

Квартира Ядвиги Леонидовны находилась в самой середине цепочки. Можно сказать, что она была осью сделки. Внезапная кончина Ядвиги Леонидовны сделала ее непродаваемой на ближайшие полгода!

А счет, между тем, шёл уже просто на часы!

Никто не хотел ждать – не то, что полгода, ни один из участников цепи не желал ждать ни одного лишнего дня – люди дошли до той стадии, когда доводы разума уже не воспринимаются – они хотели своих денег, они хотели свои квартиры, они хотели крови – здесь и сейчас!

Не слишком соображая, что делает, Шмидов оделся, выпил залпом две кружки воды, цапнул ключи от машины и на ватных ногах побежал по лестнице вниз. Час спустя он звонил в двери злополучной квартиры.

Валентина Ивановна была бледной, с кругами под глазами и потеками от слез на щеках.

-А вы уверены, что она… – спросил риэлтер деревянным голосом.

-Сами посмотрите, – ответила женщина и пропустила Шмидова внутрь.

Ядвига Леонидовна лежала на диване, прикрытая одеялом до подбородка. На сухоньком лице покойницы застыло издевательское выражение, будто бы она очень радовалась своей последней выходке. Риэлтер зачем-то потрогал ее лоб. Лоб был холодным.

-И что теперь? – спросила Валентина Ивановна.

-Теперь все, – вздохнул риэлтер.

-Совсем все? – подал голос Антон, сидевший в кресле в углу. – А может, как-нибудь можно поправить ситуацию?

-Как? Я мертвых оживить не могу, – ответил Шмидов, – Надо сообщать, что сделка отменяется.

Валентина и Антон переглянулись.

- А как же мои деньги? – привстал Антон.

- Не знаю, как ваши деньги. Это надо с вашим продавцом разговаривать. – сдавленным голосом промямлил Шмидов. – По договору, если покупатель не выполняет своих обязательств, он теряет задаток. Может, продавец и пойдет вам навстречу – с учетом обстоятельств…

- Что значит «может»? – взвизгнул Антон. – Это мои деньги! Я не виноват, что старая ведьма выкинула такой номер!

- Не смей так о маме! – заверещала Валентина.

- Да черти пусть жарят твою маму! – заревел Антон. – Это мои деньги! И твои, кстати, тоже! Если бы не твоя мамаша!..

- Тебя никто не тянул за язык – ты их сам предложил! – супруги распалились не на шутку.

- Я бы и больше предложил, лишь бы ее никогда больше не видеть!

Максим, чувствуя себя лишним, медленно попятился к дверям. Но осиротевшие супруги вцепились в него мертвой хваткой.

-Слушай, Макским, ты за это дело брался, тебе и отвечать! – Антон снова перевлючился с жены на риэлтера, – Ну подумай, пять тысяч долларов – это не баран чихнул. Мы тут дочь миллионера не трахаем, так что надо решать. Думай! ты в этих вещах лучше нас разбираешься.

Максим не знал, что сказать. Антон смотрел на него выжидательно.

Валентина сходила на кухню, тяпнула валерьянки и вернулась явно более спокойной.

-И дом же неплохой, – вздохнула она, – Жалко терять, честное слово.

-И десять штук еще оставалось после сделки, – хмуро добавил Антон, – Вот точно у старухи мозгов не было, в такое время взять и помереть! Сделка послезавтра, что бы ей стоило повременить!

-Ты так говоришь, как будто мы сами выбираем, когда умереть, – укоризненно сказала Валентина, – Ну упускаем мы этот дом, успокойся и смирись.

-Не собираюсь! – отмахнулся Антон, – Я же говорю, мне нужны мои деньги! Пять тысяч баксов, до последней копейки!

Он подошел к покойнице и уставился на нее с ненавистью.

-Вот что бы ей стоило на пару дней позже умереть, – снова сказал Антон. задумчиво.

В его мозгах включился калькулятор, безжалостно подсчитывающий, сколько всего полезного можно было бы купить на утраченные деньги. Как-то незаметно к этим злополучным пяти тысячам добавились еще десять. Ну вот помри старуха не до, а сразу после сделки – как бы хорошо было! Пятнадцать тысяч баксов как с куста! Минус расходы на похороны. Хватило бы и ремонт нормальный в квартире сделать, и машину поновее купить, чтобы в новый загородный дом ездить… И еще бы на что-то полезное осталось. Кстати, а дом тоже денег стоит, и если бы его как-то оформить не на покойницу: покойнице дом-то без надобности… По спине Антона пробежал холодок: ёлки-палки, подумал он, может, это и не катастрофа вовсе? Может, напротив, удача подвалила под алым парусом?..

- Слушай, Макс, а ей обязательно было на сделке присутствовать? – осторожно, боясь спугнуть заманчивую мысль, спросил Антон.

- Да не обязательно, – рассеянно ответил риэлтер, – У вас генеральная доверенность, вы можете распоряжаться имуществом… А что вообще такое?

-Что-что? Деньги свои спасаю – и твои, между прочим. А может, мы сами все сделаем, как будто она жива?

Валентина испуганно взвизгнула. Шмидов не удержался и покрутил пальцем у виска.

-Сдурели? Всплывет это – и мне кранты. Я не говорю про то, что меня с треском выгонят и потом за километр не подпустят к недвижимости. Еще и посадить могут за мошенничество!

-Да погоди, Максим. Ну смотри сам. У тебя все накрылось. Сегодня ты позвонишь своим коллегам и что скажешь? Что у нас тут бабушка немного померла, и все откладывается? Оно тебе надо?

Максим вздохнул. Ну не хотелось ему рушить цепь, это верно. Но и участвовать в самой настоящей авантюре только из спортивного интереса и за стандартное вознаграждение – ищите дурака. Шмидов очень выразительно замолчал и пристально поглядел на Антона. Тот намек понял, наклонился к уху риэлтера и интимно зашептал. Максим повздыхал, а потом кивнул.

Валентина уперла руки в бока и гневно спросила:

-А я тут вообще что, для мебели? Это моя мать умерла, а вы какие-то аферы придумываете! Совсем совесть потеряли?

-Никто ничего не терял, – отмахнулся Антон, – Мы ее терпели почти восемь лет, все годы, которые живем вместе. Может, мы все-таки имеем право на вознаграждение за потраченные нервы? И вообще, пойдем поговорим! МАксим, посиди тут минуту! – Антон обнял Валентину за талию и увлек на кухню.

За те несколько минут, пока их не было, Шмидов успел прокрутить в голове самые разные варианты неприятного исхода . Например, могут возникнуть вопросы относительно того, а с какой стати продает квартиру один человек, а оформление дома, купленного взамен, делается на другого, пусть и родственника. Или покажется подозрительным, что Ядвига Леонидовна скончалась сразу, как только завершилась эта сделка. В общем, Шмидову было не по себе… Всякое может быть.

И тут в квартиру позвонили. В коридоре раздались шаги Антона, открылась дверь на площадку, и риэлтер услышал дребезжащий голос.

-Ой, Антоша, привет. А Ядя у себя?

Видимо, это была соседка. Риэлтер подумал, что кажется, все их построения и планы накрылись – сейчас Антон будет вынужден сообщить, что хотя Ядвига Леонидовна и у себя, но встречаться с ней уже вряд ли интересно.

-А нету ее дома! – бодро ответил Антон, – Она же дом покупает, говорила она вам?

-Да, говорила. Уже вроде как и нашли!

-Нашли, да. Так она с риэлтером поехала его еще раз посмотреть. А то послезавтра уже сделка, так она хочет убедиться, что все в порядке.

Соседка промычала что-то понимающее – дескать, да, в таком деле, как жилье, нужен глаз да глаз!

-Знаете, – между тем продолжал Антон, – Я ей скажу, что вы заходили, она, как свободна буджет, сразу и зайдет – столько дел сейчас!

-Ну хорошо, хорошо, – согласилась соседка…

Дверь закрылась Антон вернулся в гостиную, отдуваясь и качая головой.

-Так можно и седым раньше времени стать. Короче, Максим, сделку делаем как полагается – звони своим коллегам.

-Погодите… А потом-то вы скажете, что она умерла. И врач увидит, что тело-то уже не свежее. Что тогда?

-Ага, мудрое замечание, – задумался Антон, – Хоть ты в холодильник ее клади! Кстати! У нас, между прочим, не лето на дворе. Валя, где у нас старый матрас лежит?

-На антресолях! – раздался голос жены из кухни. Она уже явно не собиралась активно протестовать. Но и напрямую участвовавть в творящемся безобразии ей не хотелось.

К счастью, заглянуть на лоджию с соседней было невозможно – мешало остекление и тюлевые шторы. Тюфяк расстелили вдоль ограждения, потом Максим с Антоном завернули Ядвигу Леонидовну в одеяло, аккуратно вынесли и положили на предпоследнее ложе. Выпрямившись, Антон перекрестился.

-Ну, теперь дай бог, чтобы все получилось.

Максим покачал головой, зашел в квартиру и достал телефон – надо было звонить по цепочке и договариваться о проведении сделки.

Поздно вечером Антон решил пойти на лоджию покурить. Прикрыл за собой дверь, вытащил сигарету и потянулся к форточке, невольно продвинувшись на полшага. Нога наступила на что-то незнакомое, что через секунду было опознано мозгами как изрядно затвердевшее человеческое тело. В первый момент Антон перепугался, но потом пришел в себя.

-Твою душу мать! – выругался он сквозь зубы и посветил зажигалкой вниз. И напугался еще больше – только что он сдернул ногой одеяло с лица покойной тещи. Стуча зубами, Антон наклонился и поправил ткань. Глупость, конечно, но ему казалось, что сейчас его обругают или даже укусят.

-Нервы надо лечить, – пробурчал Антон и вернулся в квартиру, так и не покурив.

В эту ночь супругам поспать не удалось – все мерещилось, что покойная на балконе ворочается, скребется и ворчит.

* * * *

Через два дня Антон и Валентина пили за удачную сделку. Еще через день – поминали внезапно умершую Ядвигу Леонидовну, разволновавшуюся на почве нового прибретения и не выдержавшую такоих сильных эмоций…

Максим ушел в трехдневный штопор, чтобы расслабиться, а вынырнув, купил себе новый комп и мебельный гарнитур. Мысль, что он продешевил, мучила его неотвязно, так что еще через день он ушел в штопор снова.

Такого в его карьере еще не было…

Есть мнение, что надо это дело поправлять. В частности, полностью перебираться сюда из ЖЖ. Все-таки своя площадь всегда лучше, чем общежитие.

А у нас дома стоял древний черно-белый «Горизонт-206″, ломавшийся раза три в год. На новый телевизор денег не было, так что Эдик у нас был частым гостем. И вот однажды, когда телек в очередной раз решил приболеть, меня послали за помощью.

Прихожу – а Эдик, говоря высоким штилем, устал от выпитого. И устал здорово: только раза с третьего поднялся с табуретки, чтоб поздороваться.
-Опять телевизор? – говорит.
-Ага, – отвечаю, – Но наверное, вы потом приходите, это не горит…

И тут в Архипове запускается программа «Или я не воин.ехе»!
-Нихуяяяяя, ща все сделаем! Только ты сумку мне с запчастями понеси, а то тяжело…
Сумка на самом деле легкая, но когда у тебя вестибулярный аппарат ушел в отгул – любая ноша в тягость. Я пытаюсь еще отговаривать Архипова от подвигов, но он уже ничего не слышит. Автопилот включен, курс проложен – полный вперед!

Приходим. Бабушка видит эти осколки личности и предлагает им прилечь. Эдик бубнит что-то насчет того, что в гробу належится – и чешет в комнату с телевизором. Врубает ящик, вдумчиво смотрит на экран и думает вслух:
-Опять блок высокого напряжения, что ли, еб его блядь? Ну-ка…
Выдергивает шнур из розетки, развинчивает телек, вдумчиво смотрит в нутро.

Блок высокого напряжения – это такая деталь размером с детский кулак. Честно, я не знаю его устройства и точного предназначения, но вроде, он кинескопу обеспечивал работу. Эдик незадолго до теперешнего визита говорил, что там дескать, десять тысяч вольт… И вот на эту штуку мастер минуту втыкает, а потом…

…я успел сказать «Не надо», а бабушка – выматериться.

Эдик плюет на палец и тычет им в контакты блока высокого напряжения. Громкий треск, толстенная синяя искра в палец.
-Ааарррргх! – орет Архипов и вместе с табуреткой опрокидывается на спину. Лежит, глядя в потолок вытаращенными зенками.
Мы в шоке – что с ним, не убило ли???

И тут Эдик АБСОЛЮТНО трезвым голосом, как ни в чем не бывало, сообщает:
-Заебись. Работает!
Неторопливо поднимается, отмахивается от причитающей бабушки – и принимается колдовать дальше. Фигли ему те десять тысяч, или сколько там вольт…

Для меня фильм начался еще перед синематографом «Центральный», где фланировали двое ряженых, изображавших собой Гоголя и зачем-то Пушкина. Внешность их соотносилась с реальными писателями примерно так же, как фильм Бортко с первоисточником. В частности, «Гоголю» не мешало бы сбросить десяток килограммов, а «Пушкину» надо было обрубить ноги примерно до середины голени, чтобы он стал примерно того роста, что и поэт. Публика висла на клоунах, те щедро раздавали визитки. Жаль, не унес ни одной: наверняка нашлось бы, над чем посмеяться.

Народу в кинозале набралось почти на аншлаг, хотя сеанс был по приглашениям. Вместо традиционной для минских синематографов рекламы презервативов, на сцену вылез какой-то деятель из Русского общества Минска и стал толкать речь про невероятную ценность творчества Гоголя для всех русскоязычных людей. После десяти минут мутного словоизвержения, деятель заявил, что сейчас прозвучит «маленький кусочек из классика, к которому я отношусь очень трепетно!» Из всего наследия автора, деятель не нашел ничего лучше полутора сотен слов про то, что православной верой будет прирастать земля русская. Потом еще раз вышли ряженые и «Гоголь» что-то робко толкнул в микрофон. Судя по всему, про существование малороссийского акцента этот клоун и не догадывался, а про поставленные интонации слышал, но не поверил. Ряженый-«Пушкин» тоже вставил пять копеек, сказав что-то вроде: «Плюсадин!»

Ну, а потом включили кино. По итогам которого – низкий поклон Богдану Ступке, который зажигал на пять баллов с несколькими плюсами. А также зачет съемочной группе за сцену казни пленных запорожцев. Было жутко. Но даже актерский талант Ступки и жестокость польских палачей, не смогли спасти двухчасовой балаган господина Бортко.

Повесть я читал давно, так что сравнить с первоисточником не могу. Но по итогам деления впечатлениями с товарищами обнаружил, что кажется, повесть сильно покромсали и переделали. С одной стороны, добавили политкорректности: ни тебе топления жидов в Днепре, ни отрезания грудей польским женщинам, ни раскрытия темы того, как православная церковь вместе с гетманом не дала запорожцам добить Потоцкого. С другой – от всей раззудившейся руки и размахнувшегося плеча добавили любви к русской земле и вере православной. В итоге – спутница была вынуждена то и дело пихать меня локтем под бок, мешая плеваться и шипеть нехорошее. Потому что создалось ощущение, что Бортко наметил целевой аудиторией для этой патриотической приправы исключительно олигофренов и имбецилов. Хотя… когда я оглядывался на зал – там было исключительно много глаз, остекленевших в духовном восторге.

Отдельно хочу припомнить сцену битвы под Дубно, где гибли один за другим старые товарищи Тараса… Все понимаю: повесть героическая, пафосная, там высокий штиль уместен и даже необходим… Но буковки на бумаге – одно, а живая речь – это совсем другое. Слова гибнущих запорожцев в книге – пронзительны, они цепляют за самое сердце. Но когда те же самые филиппики давит из себя простреленный и порубанный герой на экране, перемежая их бульканьем в горле, пусканием кровавых пузырей, и принятием живописных поз – это даже не маразм, а что-то, не имеющее цензурного названия. А то еще шум боя притихает – и на его фоне начинает вещать вкрадчивый голос за кадром, унылый и бесцветный чуть более, чем полностью…

Техническая сторона – те же яйца, вид сбоку. Попытка снимать красивые пейзажи оборачивается убогими картинками из магазина китайских фотообоев. Снятая скрытой камерой драка на половниках за кастрюлю борща в оголодавшем пионерском лагере, была бы более динамична, чем работа массовки в боевых сценах. У Бортко массовка даже не утруждает себя маханием саблями – такое чувство, что они ими друг друга обмахивают от мух. Запорожцы браво идут в атаку на стены Дубно в КОННОМ строю. Потом кони внезапно исчезают. Именно внезапно – вот только что скакали козаки-лыцари… опа! – они же лезут по лестницам на стены. Это видимо, Бортко спохватился и вспомнил, что снимается штурм, а не сеча в чистом поле. Но из природной хозяйственности решил, что зритель не заметит этого маленького ляпсуса, и все-таки замонтировал отснятый материал в окончательный вариант фильма… И так далее, и тому подобное… Очень хочется подвергнуть режиссера терморектальному криптоанализу с целью выяснить: на что потрачены 20 миллионов долларов бюджета?

Категория «Г» – однозначно.

А начиналось все как в сказке: жила-была девочка. Она была маленькая, но умненькая. Беда только, что проявить своего ума ей так особо и не довелось. Последнее, что она успела сделать толкового в своей жизни – это выиграть конкурс на лучшую идею, как отпраздновать юбилей своей школы. Но потом у зрителя трудами режиссера Алекса Прояса создается ощущение, что хрупкий детский мозг не выдержал креативного напряжения и сломался в нескольких направлениях сразу. В результате, девочка начинает слышать голоса, а потом еще и писать цифры. Последнее мешает ей принять участие в реализации собственной праздничной идеи, согласно которой, дети должны будут нарисовать, каким они видят светлое американское будущее через пятьдесят лет. А рисунки закатают в специально обученную банку и положат под мемориальную плиту во дворе школы, чтобы эксгумировать, когда придет время. Все рисуют, а девочка пишет цифры, подчиняясь своему встроенному диктанту. Оказывается, писать под диктовку из собственной головы так интересно, что девочка увлекается и учительнице приходится отобрать исписанную с обеих сторон бумажку. Ребенку ничего не остается, как выцарапать остальную цифирь ногтями на двери кладовки в подвале школы.

Что же на самом деле стало с мозгами бедной девочки? Ответа на этот вопрос миру пришлось ждать пятьдесят лет – пока банка с детскими рисунками не была извлечена, и рядом с ней не оказался сын главного героя – профессора астрофизики Массачусетского технологического института Джона Кестлера. Бедный ребенок не так давно лишился матери, задохнувшейся в дыму при пожаре в отеле. Теперь его воспитание тянет на своих плечах только папа. Насколько тяжела их доля, говорит уже то, что папа каждый вечер накачивается виски, а сынок уже в восемь лет хочет стать вегетарианцем. Впрочем, все разновидности семейной жизни в «Знамении» проходят под девизом «Уныние, уныние и еще раз уныние!» Такое чувство, что Прояс, снимая кино, параллельно разводился с женой, ругался с родителями и сжимал в руках ребенка, принесенного в подоле любимой дочерью. И в связи с этим – отчаянно изливал свои невзгоды на кинопленку. К сожалению, «семейная драма» занимает большую часть фильма, так что унынием зритель успевает пропитаться до самого ливера.

Итак, Кестлеру-сыну достается конверт с теми самыми цифрами, которые так старательно выводила много лет назад девочка с встроенным суфлером. С одной стороны – это такой ненавязчивый намек на общее лоховство пацана: одноклассники-то небось роботов с ракетами нахватали! Но с другой – не следует забывать, что Кестлер-папа каждый вечер заливает в себя целую бутылку вискаря работает профессором в одном из ведущих институтов мира. Лишние промилле в крови, дверца холодильника и черный маркер – вот все, что понадобилось светилу науки, чтобы понять: перед ним не просто выхлоп искалеченного детского мозга, а Таинственное Послание. А всемогущий поисковик «Google» (или какой-то другой, не помню) вбил последний десятидюймовый гвоздь в несокрушимую конструкцию уверенности профессора Кестлера, предъявив на комбинацию чисел «9, 11, 2001» набор отличных фотоснимков соответствующей трагедии. Для того, чтобы найти даты всех крупнейших катастроф за последние пятьдесят лет, понадобились остаток ночи и еще немного выпивки. Надрывную нотку в процесс научного поиска, вносит то, что среди этих трагедий есть и тот самый пожар в отеле, которого не пережила миссис Кестлер.

Три даты, впрочем, остались неопознанными. Судя по всему – они должны были обозначать трагедии, которые еще не состоялись. Взбудораженный открытием, Кестлер демонстрирует его своему другу и коллеге. Тот интересуется: а что значит уйма чисел, которые профессор так и не опознал? Герой разводит руками, друг советует ему меньше пить и горевать по жене. Но зритель вместе с героем понимает: листик попал в руки пацана неспроста, а грядущие трагедии можно попробовать предотвратить, воспользовавшись свежедобытым знанием.

Первый прозрачный намек на то, что ни хрена из этого не выйдет, зритель получает, когда пассажирский лайнер с грохотом наворачивается прямо перед ланьим взором профессора астрофизики. Самолет, кстати, навернулся грамотно – аж прямо весь кинозал ходуном заходил, а у соседа по ряду выпала из ослабевшей руки бутылка пива. Вообще, если за что «Знамению» и можно выставить твердую «пятерку», так это за все сцены, в которых происходит уничтожение чего-либо – начиная от самолета и заканчивая всем миром в конце фильма.

И вот, пока профессор Кестлер унылым лицом добивает выживших в крушении, в его светлую голову приходит мысль о том, что те цифры, значение которых он еще не понял, должны обозначать координаты места катастроф. Так и оказывается. За вычетом последней даты, до которой осталось еще что-то около трех суток. Здесь координаты значат совсем другое…

В общем, если прекратить вольный пересказ и просто высказать мнение, то получится примерно следующее: фильм «Знамение» представляет собой унылое говно, в котором жемчужинами поблескивают сцены работы студии спецэффектов. Авиакатастрофа, крушение поезда метро, уничтожение Земли – все сделано так, что отваливается челюсть. Ни малейшего намека на то, что все это нарисовано на компьютере. То есть, фильм можно с замиранием сердца смотреть примерно пять минут из ста сорока.

А развязка – это вообще что-то. Такого накала идиотизма я не встречал, пожалуй, никогда. Дети, спасенные с гибнущей Земли, переодетые в посконные белые шмотки и лишенные обуви, убегают в инопланетный закат, на фоне которого стоит какая-то раскидистая клюква, напоминающая Белое Древо Гондора! Этих детей спасли Высокоморальные Инопланетяне потому, что дети воспринимали их телепатический шепот (см. Встроенный диктант маленькой девочки из начала фильма). Но скажите, а прихваченные детьми два кролика – они что, тоже голоса слышали? И вот это дерево, с его отчетливо толкинистским обликом – не спасли ли его из Средиземья? Или это все-таки предельно тупая аллюзия на Ветхий Завет? Тогда получается, что этих детишек в скором времени ждет сюрприз в виде изгнания нафиг из того рая, в который их только что доставили?

Резюмирую: фильм категории «Г», за вычетом сцен с катастрофами.